Статья на тему почему Ленин - не немецкий шпион, приведено довольно много ссылок. Исследование на тему "почему Ленин - не ядерный гриб" еше ждет своего автора.)

партия власти

моя статья на гефтере.

Все, что ты видел, забудь

Не говори никому,
Все, что ты видел, забудь —
Птицу, старуху, тюрьму
Или еще что-нибудь.

 

Или охватит тебя,
Только уста разомкнешь,
При наступлении дня
Мелкая хвойная дрожь.

Вспомнишь на даче осу,
Детский чернильный пенал
Или чернику в лесу,
Что никогда не сбирал.

Мандельштам,

Октябрь 1930

Здесь две "юридических" части, 1я  говорит "забудь", 2я - что будет если не забудешь. Интересно, что память тут не вполне "материалистическая", поддающаяся внешней проверке - говорению. Это призыв откзаться от прошлого, а в европейско-христианских координатах, тем самым и от будущего. (Гефтер говорит о произошедшей примерно в это время о смене Сталиным функционеров как людей с прошлым (дореволюционный стаж) на аппартчиков "лениснкого" призыва, Эйхманов без собственного прошлого и соответственно, будущего. В принципе это признание конца истории и переход к удрежанию статус кво, времени катехона.)

Последняя строфа говорит что случится, если сдуру вспомнишь. Оса, пенал - похоже, это статисты театра воспоминаний, всегда услужливо готовые предстать перед режиссером в сцене "дача"; но вот черника явно не из их числа. Отстраненно она гдето растет около той дачи. Наверное тут нотка сожаления: ведь была, была же эта чернкиа, но вот почему же ты ее не собирал? Черника оставшаяся несобранной, не стала прошлым; прошлое, которое так и не свершилось, осталось "потенциальным" и взывает к возвращению и переделке (в политических терминах - к переобоснованию, революции, которая перезапустит новую линию времени). Тяжела сама эта невозможность возврата, это то "никогда" о котором не надо говорить - никогда.

С другой стороны - детский набор драгоценностей "оса-пенал-черника" противостоит страшным "птице-старухе-тюрьме". Настолько страшным, что видевший их хочет забыть что он их видел  - и если надо, готов вообще отказаться от памяти, пожертовавать самым дорогим, детскими воспоминаямия. (Вспомни слова Шаламова о лагерях: человек не должен этого знать)

Да, речь наверное не о мечтательном возвращении в прошлое, размыкании линенйного времени (что сказал бы о вечном возвращении Ницше узнай он о лагерях); речь о сохранении себя - вот только отказ от всех воспоминаний и будет тем самым отказом от себя! Кто-то выживет, но это будет другой "ты"; ты, который знал осу, пенал и чернику никогда об этом не узнает - да наверное и не должен этого знать. Если память - залог будущего, то забвение оказывается условием выживания; и как в этом круге избежать вечного возвращения, как не оказаться среди Эйхманов...

Не искушай чужих наречий

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть:
Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.
...
Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,
Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?

Понятно, что Мандельштам говорит об ином языке; но тут видятся  2 не таких очевидных момента:
1. он смотрит на чужой язык не как пользователь но как его потенциальный соавтор, поэт, которому, надо оставить след (укуса) на стекле языка. Это не только признание невозможности быть "поэтом вообще", вне  конкретного языка; но и высокомерный отказ от такого языка.
2. тот язык, про который он говорит, - не просто некий усредненный язык"из учебника"; это язык великих поэтов Возрождения. Констатация невозможнсоти  поэзии - для себя - ведет к необходимости признать, что те кто способен, великие, не совсем (или совсем не) люди, а чудовища. Такой ход - это не столько дань уважения великим, сколько спасение себя, ведь если только они и достойны называться людьми, что останется нам?

3. а теперь надо приложить энту конструкцию к обычному читателю Мандельштама: он-то думает, что живет в своем родном языке, но читать М. - значит понимать что ты только смотришь на чужую жизнь в стекле языка; другой живет, ты смотришь.  Поэзия показывает, что язык который ты считал своим, есть на деле "чужое наречие", и что остается читателю?  только не "искушать" его, "забыть" - но если М. забывает один язык для другого (родного), то читатель должен отступить на позиции бытового языка, рассказов как прошел день, довольствоваться все тем же бесконечным разговором "про дождь про лен про скотный двор";

Но отсюда неизбежен и 2й ход читателя - ради спасения себя в качестве нормального объявить М. "чудовищем с лазурным мозгом" (и чешуей из глаз, возможно, парадоксальная переработка "чешуи отпадающей от глаз", символа прозрения апостола Павла). И я не понимаю, кто мог быть собеседником в том  "на лестнице колючей разговора б!", кроме наверное таких же "чудовищ" Ариоста и Тассо. Понятно что это спасение лишь сохранение лица; постарайся забыть того себя которого увидел в стекле языка.

К статье "Суверен Гоббса" 2

На гефтере опубликовали немного доработанный вариант поста по поводу статьи Филиппова.
В пандане с вторым текстом, условно связанным с исходной статьей использованием пары ключевых тегов вроде "война всех против всех" и "суверен". Хотя эти темы вообще автору и не близки, в чем он сходу и признается ("Гоббса я не читал"), но, будучи несомненно культурным человеком, возможно даже "светским" в смысле Онегина, имеет счастливый талант коснуться до всего слегка, находит что сказать и об этом, раз уж зашел разговор. Звучит это в целом несколько фантастически, "все что я думал о естественном состоянии, но боялся сказать".
В слове от редакции что-то эдакое завернули про риторический анализ власти и креатывную экономику, я тоже не совсем понял об чем это и к чему, возможно о "власти вообще".

К статье "Суверен Гоббса"

 В рамках очередного обсуждения проблем легитимности всплыла ссылка на статью А.Ф.Филиппова Суверен Гоббса, о которой и пойдет речь.

Конечно, у Гоббса гос-во м.б. основано на договоре, а может на захвате - но второй случай, который к сожалению Гоббс толком и не рассматривает, потому и противопоставляется первому, что принципиально исключает факт сам договора/согласия, а АФФ почему-то начинает их смешивать, говоря что во втором случае речь идет о неком "гипотетическом" согласии, понимаемом как "лояльность". НО, лояльность, если понимать ее как двойное отрицание "не не-согласие", никак не может заменить понятие договора как явно выраженного согласия! Сама эта линия мысли, восходящая к Макиавелли да и к полемосу Гераклита (можно назвать ее силовая, историческая, реалполитик) является контр-юридической в принципе, тут вопросы легитимации вообще не поднимаются; здесь Гоббс не изобретатель а последователь, констатирующий старый факт: гос-во возможно без согласия.

АФФ признает, что  состояние войны у Гоббса никуда не исчезает и подпитывает суверена, такая версия есть например у Агамбена, но Агамбен при этом не рассуждает о согласии, Гоббс у него не либерал, тут нельзя усидеть на двух стульях: либо полемос либо согласие. Вспомним чеканную формулу Клаузевица, по-моему вполне релевантную и для гос-ва основанного на захвате у Гоббса: "Война - это способ насильственно навязать другому свою волю"

Но в конце статьи оказывается, что ставка не просто в поиске согласия в гос-ве основанном на захвате, а в поиске непременно "свободного признания" власти мыслящими индивидами. Иделfизировать гоббсовского индивида я бы не стал, текст явно говорит об антропологическом пессимизме Гоббса. Мир для него явно дороже чем тьмы низких истин, в главе "О правах суверенов" специально оговаривается необходимость управлять общ. мнением: "Ибо действия людей обусловлены их мнениями, и в хорошем управлении мнениями состоит хорошее управление действиями людей с целью водворения среди них мира и согласия."

Подозреваю, что поиск философского камня "согласия" (как и рассмотрение классического для этих теорий вопрос "распространяется ли общ. договор на потомков?") вытекает из позитивистской социологической перспективы, которая хочет вопреки всему наблюдать "свободных агентов" и таки придать договору историческую реальность.

беседы мертвых на Рейне

В любопытной книжке "Миф о заговоре" увидел бесподобное название немецкого консервативного  журнала, который выходил в 1790 году: "Политический Элизиум, или беседы мертвых на Рейне"; а иногда он выходил под альтернативным названием "Тайная переписка между живыми и  мертвыми". Вот это я понимаю, не знаю даже какое из них лучше.

Вот вполне себе актуальная цитатка оттуда ввиду революционной опасности: "Невозможно ласкать мнения как девушку, их приходится завоевывать штыками и пушками"(с.48).